На этот период приходится кульминация того процесса, во время которого народ привыкал к руководству нового типа — к власти мудрецов (или ученых — хазал) и патриархов−наси. «Высший дом Закона», который являлся также и высшей академией и возглавлялся патриархом, стал центральным законодательным и исполнительным органом.
Руководство ученых мудрецов не было чем−то совершенно новым для еврейского народа. Ранее, еще в эпоху Второго храма, влияние книжников, выражавших точку зрения фарисеев, было весьма значительным во всех делах, касавшихся вопросов религиозной жизни. Они принимали участие в заседаниях Синедриона и прямо или косвенно воздействовали на социальную или политическую жизнь. Разумеется, тогда они делили власть с другими государственными институтами, а именно с рядовыми священнослужителями, первосвященником » и знатными фамилиями, т.е. аристократией. Были даже времена, когда мудрецы исключались другими власть имущими из руководства народом, хотя, судя по всему, они никогда не теряли прямого религиозного и морального влияния.
И вот настали времена, когда Храм был разрушен, а народ не знал, как ему дальше жить. Тогда мудрецы, без поддержки официальной власти, сумели создать централизованные и эффективные структуры руководства, помогли народу вновь подняться, внушили ему чувство взаимной солидарности, то есть дали духовную основу для выживания. Эти достижения обычно объясняют очень просто: поскольку все прочие институты власти были уничтожены, поле деятельности осталось за мудрецами. Но на самом деле картина была значительно более сложной.
Принято считать, что разрушение Храма положило конец храмовому священству, поскольку кохенам больше нечего было делать. Но эта точка зрения не учитывает того факта, что священники всегда имели определенные функции вне Храма. С незапамятных времен они были судьями и народными вождями; вековая традиция неизменно наделяла их большим авторитетом, и народ продолжал обращаться к ним вплоть до самых последних дней эпохи Второго храма.
Разрушение Храма не лишило кохенов их социальной значимости, не нарушило сплоченности священства. Да и мудрецы, боровшиеся с его элитарным сепаратизмом в первые годы после разрушения Храма, отнюдь не собирались возвыситься над ним или вовсе подавить его. Причины этого рассматривать мы сейчас не будем. Так или иначе, концентрация национальной власти в руках ученых отнюдь не самоочевидна, и уж, во всяком случае, она не далась без борьбы.
Надо сказать, что высшие слои общества, богатые и знатные семейства, были готовы стать опорой империи. А Рим в Иудее, как и в других завоеванных областях, был заинтересован в передаче определенной власти людям из туземной среды, многие из которых сотрудничали с ним еще до войны. Правда, больше не было речи о том, чтобы назначать евреев на посты, связанные с политической властью, но оставалось еще местное управление в городах и селениях, и в интересах Рима было сосредоточить муниципальную власть в руках представителей элиты, чтобы не допустить возможности усиления еврейского национального руководства, возглавлявшегося мудрецами. У нас есть четкие свидетельства того, что после разрушения Храма шла напряженная борьба между законоучителями−фарисеями и влиятельными людьми, получившими власть из рук римского правительства. Они снискали покровительство римской администрации и теперь умело играли на трудностях социально−экономического кризиса. Эта борьба длилась продолжительное время, и обстоятельства ее заслуживают детального изучения.
Тот факт, что фарисейские мудрецы пользовались поддержкой значительного большинства народа, объясняется прежде всего теми религиозными идеями, которые поддерживали национальный дух и укрепляли силы народа в трудное время. В течение многих поколений предшественники этих учителей проповедовали те же идеи — словом и делом — и воспитывали у молодежи крепкую веру, умозрительную и практическую одновременно, сочетая пророческий идеализм с галахическим реализмом, мессианские чаяния с повседневными нуждами и потребностями. Мудрецы опирались на вечную Тору, и это принимал весь народ. Поэтому, когда государство пало и народ оказался лицом к лицу с хаосом и беспорядками, было совершенно естественно, что сообщество ученых — «учителей народа» — поставило перед собой задачу возрождения нации с помощью унаследованного от предков религиозного видения жизни — веры отцов.
Из вышеизложенного отнюдь не вытекает, что все мудрецы были в полном согласии друг с другом в отношении к Риму. Множество политических целей и воззрений, которые были присущи народу в целом, характерно и для мудрецов. И до, и после разрушения Храма они, как и все прочие жители страны, придерживались самых разных точек зрения и на войну, и на мир. Весь спектр мнений и пристрастий был представлен в их рядах: среди учителей были свои зелоты, » полузелоты» , умеренные реалисты, пацифисты, призывавшие к немедленному примирению с римлянами, и даже апологеты римской администрации. Тем не менее, существовала отчетливая главная линия, узаконенная точка зрения, выражавшая мнение фарисейских лидеров. Их взгляды представляли собой сплав горячего патриотизма с нежной любовью к народу Израилеву, сочетание ненависти к Риму с приверженностью к миру, мятежность, умеряемую мудростью, вкупе с осторожностью; деятельную нетерпеливость, дополняемую умозрительным мессианством. Все эти составляющие могли усиливаться и ослабевать за счет друг друга в зависимости от интересов момента.
Сообщество ученых также отражало многообразие социальных слоев общества в целом. Большую их часть составляли выходцы из простого народа — ремесленники, мелкие землевладельцы, арендаторы, — чьи цели вступали в противоречие с интересами имущих классов. Но среди мудрецов было также немало и других людей — священники, богатые люди, представители знатных семейств, и их учение отражало взгляды, типичные для аристократов и богачей.
Если мы хотим глубже понять, кем были мудрецы и учителя, нам достаточно будет прочесть две−три главы из Иосифа Флавия, чтобы обнаружить, что фарисеи были частью простого народа, тех масс, которые их любили и доверяли им. Ситуация очень изменилась со времен Бен−Сиры, который не избегал легкого пренебрежения к пахарям, строителям, кузнецам и прочим простолюдинам:
Без них город не может быть заселен…
Но их не должно призывать в общественные советы,
И в собраниях им не оказывают предпочтения.
На седалище судии они не восседают,
Закон и правосудие не понимают.
Выступая с программой всеобщего изучения Торы, фарисеи изменили этот подход и завязали прочные узы приязни и послушания между собой и народом. И действительно, социальная программа мудрецов в эпоху таннаев полностью отлична от той, что проповедовалась ученым братством книжников, которые были современниками и коллегами Бен−Сиры. Бедняки и мелкие ремесленники, люди сомнительного или низкого происхождения — все они чувствовали себя своими среди тех, кого мы станем далее называть » рабби» (учитель) , — с мудрецами времен Талмуда и Мишны.
Что касается патриарха, то он изначально был председательствующим в верховном суде и фактическим главой академии . Это давало ему право говорить от имени сообщества мудрецов и наделяло его определенными привилегиями и преимуществом. Его положение в обществе определялось, таким образом, полномочиями, переданными ему Синедрионом. Но по прошествии времени статус наси стал соответствовать более значительному положению, т.е. несиут превратился в независимый элемент структуры еврейской власти, которая в итоге стала своего рода двоевластием.
Параллельно с этим патриархат развивал также свойственную ему роль светского лидера в национальном масштабе, заявив себя представителем народа перед римской властью. Все это облегчало попытки патриархов поставить себя выше Синедриона — процесс, который показателен для изучаемого нами периода практически с самого начала и до конца. Авторитет несиута достиг апогея в дни величайшего из всех патриархов — рабби Иехуды ха−Наси, редактора Мишны.
Другим результатом всех намерений и явлений начала и конца периода таннаев была религиозная консолидация . В то время, когда Храм еще стоял, и в особенности во время последних поколений перед его разрушением, в иудаизме возникло множество сект и направлений, каждое из которых было жизнестойко и способно к развитию. Пока народ был силен и родная земля питала центростремительные силы, связывавшие людей, иудаизм мог еще порождать эти подчас яростно спорящие между собою школы без опасения, что внутренние разногласия могут обрушить, так сказать, их общую крышу. Но когда Храм пал, самое выживание нации оказалось под угрозой. Ощущение надвигающейся катастрофы породило новые духовные процессы — религиозную унификацию и консолидацию.
Одной из наиболее заметных сект до разрушения Храма были саддукеи. Свидетельства и упоминания об их постоянном присутствии в стране содержатся вплоть до восстания Бар−Кохбы. Но после — не встречается ни слова. Даже перед самым восстанием саддукеи не были настолько влиятельны, чтобы о них упоминали. Конечно, саддукейские идеи сохранились в той или иной форме и в Палестине, и в диаспоре. Но в качестве признанной социальной силы или организованной группы саддукеи прекратили существование одновременно с Храмом, после его разрушения полностью исчезли из еврейской истории.
На протяжении последних десятилетий эпохи Второго храма возникла другая группа еврейских сектантов — христиане. Это движение возникло и поначалу существовало в лоне иудаизма. Лишь позже, незадолго перед разрушением Храма, Павел из Тарса принял решение о том, что христианство должно стать верой язычников. Но процесс, порожденный этой установкой, достиг своего пика лишь спустя много поколений.
По существу, еврейские корни христианства включали в себя признание святости Ветхого завета, не менее чтимого, нежели Новый, веру в Бога Израилева и прочие положения веры. Так, поначалу для христиан было характерно расхождение с иудаизмом, с одной стороны, и инкорпорирование в себя еврейской теологической мысли и пророческого наследия — с другой. Вдобавок ко всему существовала жестокая борьба, все усиливавшаяся на протяжении II — III веков, между основной линией христианства (в конечном итоге воплотившейся в католичестве) и между гностическим христианством Маркиона (см. прим. 19 ) и прочих ересиархов.
Но, исходя из специальных целей нашего исследования, мы должны здесь уклониться от этих вопросов и сосредоточить свое внимание на еврейском христианстве, которое отвергло Павла и его доктрину. Приверженцами такого христианства были евреи, уверовавшие в Иисуса, признавшие в нем пророка, учителя, даже Мессию, но желавшие остаться частью еврейского народа, стремившиеся выполнять все заповеди (мицвот) и не слиться с язычниками и их культурой.
Эти сектанты, которых христиане обычно называли «эбионитами», а наши еврейские источники именуют » миним» , до падения Иерусалима не были отторгнуты мудрецами от иудейского стада. Однако вскоре после того трагического события еврейские духовные вожди объявили их вне народа Израилева. Несмотря на это, еще сохранялись интенсивные контакты между эбионитами и отдельными иудеями — в том числе и с мудрецами — на протяжении второго−третьего столетий. Однако народ в целом не считал их своей частью, относясь к миним как к какому−то чуждому и опасному элементу. То же самое можно сказать и об отношении к другим сектантам — к еврейским гностикам, группы количественно меньшей, но следы активности которой заметны в Иудее во времена таннаев.
Совершенно иной процесс — процесс консолидации — имел место в социальной сфере, где практически устранялись привилегии, основанные на знатном происхождении. Результаты этого проявились к концу периода, который мы рассматриваем, когда размывание социальных различий стало очень заметно. Во времена Второго храма и некоторое время после его разрушения существовали определенные круги, для которых генеалогическое древо имело большое значение. Эти люди старались избегать браков с семействами низкого происхождения. Но общественная ситуация к концу этого периода практически свела на нет подобные различия , излечив нацию от серьезного социального недуга.
Что же касается священников, то они начали с тщательных, но тщетных попыток сохранить свой особый статус, однако постепенно смирились с существующим порядком вещей и смешались с массой простых людей. Правда, следует заметить, что были и противоположные тенденции, сам народ настаивал на том, чтобы сохранить за кохенами особые права, иногда реальные, а иногда чисто символические. Были даже случаи, когда принадлежность к сословию священников помогала занять более высокое положение.
Возможно, еще более важную роль в жизни общины играл процесс ассимиляции еврейством тех элементов населения, чья принадлежность к еврейскому народу была сомнительна из−за неясного происхождения их предков или из−за неуверенности в законности брака их родителей. Многие из этих людей поначалу были в положении деклассированных элементов, ибо ограничения и запреты на общение с ними , накладывавшиеся священниками, были весьма сильны. С другой стороны, были и такие жители страны, которых процесс консолидации, напротив, полностью исключил из еврейства, — например, потомки иноземных рабов, кто на протяжении нескольких поколений занимал низкое положение.
На основе всего этого мы можем обобщить: в первый период эпохи таннаев была тенденция исторгнуть из среды уцелевших евреев чуждые элементы и одновременно уменьшить, если не устранить совсем, различия среди оставшихся.
В кругах фарисеев некогда возникли, а потом постепенно исчезли и другие социальные группы, например, такие, в обязанности которых входило обеспечение ритуальной чистоты пищи и ее правильного приготовления, а также регламентация любого аспекта жизни. Это закладывало потенциальную основу для замкнутости и обособленности.
Но наиболее яркой характеристикой этого отрезка времени является возникшая из глубин традиции галахическая литература, которая зовется Устной Торой, или Устным законом. Речь идет прежде всего о Мишне — книге, вобравшей в себя формировавшиеся в течение долгого времени представления народа о своем Законе. Ей суждено было служить основой еврейской жизни и мысли в течение многих поколений, как на родине, так и в диаспоре. На протяжении следующих двух−трех столетий она стала фундаментом, на котором были воздвигнуты строения еврейской мысли, известные нам как Иерусалимский и Вавилонский Талмуды. Но их время было еще впереди. Сейчас наше внимание привлекает именно Мишна.
Ученые подходят к Мишне по−разному. Некоторые рассматривают ее как книгу законов, своего рода правовой кодекс, другие — как источник разнообразных цитат и отсылок, т.е. своего рода справочное пособие. Трудно решить, кто из них более прав, Мишна включает в себя и то, и другое.
Следует заметить, что Галаха была ориентирована на свободное принятие решений судьями и религиозными авторитетами. Целью древнейших галахистов было учить и направлять, а не судить и приказывать, выражать мнения, а не предписывать решение. Хотя справедливо то, что определенное количество законоположений было сформулировано в иешивах как юридические решения на случай противоречий между мнениями и существующей практикой , тем не менее эти правила служили лишь некими ориентирами для мудрецов, особенно тогда, когда они выполняли функции судей или арбитров. Поэтому, несмотря на требовательность Галахи и ее тенденцию к унификации всей жизни еврейского народа в целом и отдельного еврея в частности, галахический процесс протекал в атмосфере свободного принятия решений.
Мудрецы по роду занятий были обычно учителями Торы. Это обстоятельство позволяет нам легче понять двойственную природу Мишны , сложное переплетение ее составных элементов. В любом случае, рабби Иехуда ха−Наси и его академия не только пожинали плоды творческой работы предшествующих поколений; их деятельность, в свою очередь, служила тем фундаментом, на котором надлежало строить будущее здание Дома Израилева.
Наконец, век Мишны — первый период в истории нашей эпохи — характеризуется, как уже упоминалось выше, концентрацией власти в руках наси и подчинением ему Синедриона. Это было время, когда, с одной стороны, Рим признавал власть патриарха как главного руководителя евреев, а с другой — авторитет его беспрекословно признавали сами евреи.
Концентрация власти происходила на фоне экономических сложностей и перипетий времени правления Антонина Пия и династии Северов. Свидетельство этих непростых отношений между империей и евреями можно обнаружить в археологическом материале, особенно в находках в Палестине, где значительное число прекрасных синагог конца II и начала III веков, например, синагога в Капернауме (Кфар−Нахум) , остались недостроенными.
В общем же, отношения Северов к евреям назвать особенно недружественными нельзя. Об этом говорит свидетельство св. Иеронима, который жил в Вифлееме (Бет−Лехем) в конце IV — начале V столетия. В своем комментарии на Книгу пророка Даниила, на стих » …и во время страдания своего будут иметь некоторую помощь…» (Дан. 11:34) , он заметил , что » страдание» можно рассматривать как указание на страдания евреев в I и II веках. А по поводу » некоторой помощи» Иероним пишет: «Некоторые из евреев интерпретируют этот стих как указание на [Септимия] Севера (193—211) и Каракаллу, которые были особенно благожелательны к евреям».
История евреев Эрец Исраэль в Талмудическую эпоху. Том 1, Гедалия Аллон
